Главная
Информация о нас
Есть мнение
Публикации
Спроси у аналитика
Библиотека
Психологические тесты
Психика и болезни тела
Пси в интернете
Книжные магазины




Практическое использование анализа сновидений (часть1)

Карл Густав ЮНГ.

Терапевтическая применимость анализа сновидений - все еще очень спорная тема. Многие считают анализ сновидений в лечении неврозов обязательным и тем самым поднимают сновидение до функции, эквивалентной по психической важности сознанию. Другие, напротив, оспаривают правомерность анализа сновидений и, следовательно, считают их маловажным, побочным психическим продуктом. Само собой разумеется, что всякая точка зрения, приписывающая бессознательному решающую роль в этиологии неврозов, одновременно признает важное практическое значение сновидений как непосредственного проявления бессознательного. Точно так же воззрения, отвергающие бессознательное или хотя бы считающие его этиологически незначимым, объявляют и анализ снов необязательным. Можно было бы посчитать достойным сожаления, что в лето Господне 1931, более чем через полстолетия после того, как Карус (Carus) предложил понятие бессознательного, более чем столетием после того, как Кант говорил о "неизмеримом поле темных представлений", почти через 200 лет после того, как Лейбниц постулировал бессознательное психическое, не говоря уже о достижениях Жане, Флурнуа (Flournoy) и многих других, - что после всего этого существование бессознательного еще может быть предметом противоречий. Но я не собираюсь здесь, когда речь идет исключительно о практическом вопросе, провозглашать апологию бессознательного, хотя специальная проблема анализа сновидений существует и рушится вместе с гипотезой бессознательного. Без нее сновидение всего лишь lusus naturae (Игра природы (лат.) - Прим. пер.), бессмысленный конгломерат рассыпавшихся остатков дня. Если бы это действительно было так, то для дискуссии о применимости анализа сновидений не было бы оправдания. Мы вообще можем обсуждать эту тему, только признав бессознательное реальным, так как цель анализа сновидений - не некое умственное упражнение, но выявление и осознание бессознательных содержаний, представляющихся важными для объяснения или лечения невроза. Кому эта гипотеза представляется неприемлемой, для того не существует и вопроса применимости анализа сновидений.
Итак, поскольку наша гипотеза предполагает этиологическое значение бессознательного, и поскольку сновидения являются непосредственными проявлениями бессознательной психической деятельности, то попытка анализа и толкования сновидений, по крайне мере с научной точки зрения, теоретически оправданное предприятие. Если эта попытка удастся, то, помимо возможного терапевтического эффекта, в первую очередь можно ожидать от нее научного объяснения структуры и этиологии душевных проявлений. Но так как для практика научные открытия могут означать разве что приятный побочный продукт терапевтической деятельности, то возможность теоретического освещения этиологической подоплеки, пожалуй, вряд ли будет достаточным мотивом или даже показанием для практического использования анализа сновидений. Разве что врач ожидает терапевтического эффекта как раз от такого теоретического освещения. В этом случае он возводит применение анализа сновидений во врачебную обязанность. Как известно, фрейдовская школа в основном придерживается взгляда, что распознание и объяснение, т.е. полное осознание бессознательных этиологических факторов имеет величайшее терапевтическое значение.
Если мы согласимся с тем, что это ожидание подтверждается фактами, то остается только вопрос, исключительно или относительно (т.е. в комбинации с другими методами) пригоден анализ сновидений или же он вообще не годится для выявления бессознательной этиологии. Я могу, очевидно, исходить из того, что фрейдовская позиция известна. Я также могу подтвердить эту позицию в той мере, в какой сны, особенно инициальные (т.е. в самом начале лечения) нередко недвусмысленно демонстрируют этиологически существенный фактор. Следующий пример может служить иллюстрацией сказанного.
Мужчина, занимающий руководящее положение, обращается ко мне за консультацией. Он страдает от страхов, неуверенности, головокружения (иногда до тошноты), стеснения дыхания - состояние, очень напоминающее горную болезнь. Пациент сделал чрезвычайно успешную карьеру. Он начал свою жизнь как честолюбивый сын бедного крестьянина и поднялся благодаря большому труду и хорошим способностям со ступени на ступень до руководящего положения, открывавшего колоссальные перспективы для продолжения социального взлета. Он действительно достиг того трамплина, с которого он мог бы начать полет ввысь, если бы ему неожиданно не помешал его невроз. Пациент не мог не произнести в этом месте сакраментальную фразу, начинающуюся стереотипными словами: "И как раз сейчас, когда ..." и т.д. Симптоматика горной болезни, пожалуй, особенно подходит для яркой характеристики своеобразной ситуации пациента. Он принес на консультацию два сновидения предыдущей ночи. Первый сон: "Я снова в маленькой деревне, где я родился. На улице стоят несколько крестьянских мальчишек, которые ходили со мной в школу. Я делаю вид, что не знаю их, и иду мимо. Тут я слышу, как один из них говорит, указывая на меня: "Этот тоже нечасто приезжает в нашу деревню".
Не нужна никакая акробатика, чтобы увидеть в этом сне указание на скромную исходную точку его карьеры и понять, что значит этот намек. Он, очевидно, хочет сказать: "Ты забываешь, как глубоко внизу ты начал".
Второй сон: "Я очень спешу, потому что хочу уехать. Собираю еще свой багаж, ничего не нахожу. Время поджимает, поезд скоро уйдет. Наконец мне удается собрать свои пожитки, я выбегаю на улицу, обнаруживаю, что забыл папку с важными документами, запыхавшись, бегу назад, нахожу ее наконец, несусь к вокзалу, но почти не продвигаюсь вперед. Наконец, последним усилием, выбегаю на перрон, чтобы увидеть, как поезд выезжает из вокзала. Он длинный, идет по странной S-образной кривой, и я думаю: если машинист не будет внимателен и даст полный ход, выйдя на прямой участок,то задние вагоны поезда еще будут на развороте и при ускорении сойдут с рельсов. И точно, машинист дает полный ход, я пытаюсь кричать, задние вагоны, ужасно качаются и действительно сходят с рельсов. Страшная катастрофа. Я просыпаюсь в ужасе".
Здесь также нетрудно понять картину сновидения. Сначала оно рисует напрасную нервозную спешку в стремлении пойти еще дальше, несмотря ни на что. Но так как машинист все же безоглядно рвется вперед, то сзади возникает невроз, неустойчивость и срыв.
Пациент, очевидно, на нынешнем отрезке жизни достиг своего потолка, низкое происхождение и труды долгого подъема истощили его силы. Ему следовало бы удовлетвориться достигнутым, но вместо этого его честолюбие гонит его дальше, все выше, в слишком разреженную для него атмосферу, к которой он не приспособлен. Поэтому его настигает предостерегающий невроз.
По некоторым причинам я не мог продолжать лечение пациента, да и моя точка зрения ему не понравилась. Поэтому намеченная в этом сновидении судьба пошла своим чередом. Он тщеславно попытался использовать свой шанс, и при этом настолько "сошел с рельсов" в своей работе, что катастрофа стала реальностью.
То, что на основе анамнеза можно было только предполагать, - горная болезнь, символизирующая невозможность подняться выше - подтверждается сновидениями как факт.
Здесь мы наталкиваемся на важный в использовании анализа сновидений факт: сон рисует внутреннюю ситуацию, реальность которой сознание вообще не признает или признает неохотно. Сознательно пациент не видит ни малейшего основания останавливаться, напротив, он тщеславно рвется вверх и отрицает собственную несостоятельность, которая отчетливо проявилась в последующих событиях его жизни. Мы не можем быть точно уверены в анамнезе, полученные с его помощью сведения можно толковать двояко. В конце концов, и простой солдат носит маршальский жезл в своем ранце, и не один сын бедных родителей достиг высочайшего успеха. Почему здесь это невозможно? Мое суждение может быть ошибочным, более того, почему моя догадка должна быть лучше, чем у пациента? И вот тут-то вступает сновидение как выражение непроизвольного, неподвластного влиянию сознания, бессознательного психического процесса, представляющего внутреннюю правду и действительность такой, как она есть; не потому что я предполагаю, что ее таковой, не желаемой, а такой, как есть. Поэтому я взял себе за правило рассматривать сновидения сначала как физиологические проявления: если в моче сахар, то там сахар, а не белок, мочевина или что-нибудь еще, что, возможно, больше соответствовало бы моим ожиданиям. То есть я вижу в сновидении диагностически полезный факт.
Мой маленький пример из сновидения дал больше, чем мы ожидали. Сон дал нам не только этиологию невроза, но и прогноз, более того: мы даже непосредственно узнали, где должна начинаться терапия. Мы должны помешать пациенту дать полный ход. Ведь он сам себе говорит это во сне.
Давайте пока удовлетворимся этим намеком и вернемся к нашим рассуждениям, пригодны ли сновидения для выявления этиологии неврозов. Мой пример показывает положительный в этом отношении случай. Но я без труда мог бы процитировать бесчисленные инициальные сны, в которых нельзя распознать и следа этиологического фактора, даже если речь идет о снах весьма прозрачных. Дело в том, что я хотел бы пока оставить в стороне сновидения, требующие подробного анализа и толкования.
Как известно, есть неврозы, подлинная этиология которых выясняется только в самом конце, и есть также неврозы, этиология которых более или менее непринципиальна. Тут я возвращаюсь к гипотезе, из которой мы исходили, что осознание этиологического фактора обязательно. В этом предположении скрыта существенная часть старой травматической теории. Хоть я и не отрицаю совсем, что многие неврозы травматогенны, но не согласен, что все неврозы вызываются травмой (в смысле решающей роли детских переживаний). Такое представление обусловливает каузалистское, ориентированное в основном на прошлое внимание врача, всегда задающее только вопрос "почему" и не интересующееся не менее существенным "для чего" часто во вред пациенту, которого всем этим вынуждают иногда годами искать детское переживание, грубейшим образом пренебрегая вещами, которые были бы непосредственно важны. Чисто каузалистская установка слишком узка и не отвечает ни сущности сновидения, ни природе невроза. Поэтому подход, использующий сновидения только для выявления этиологического фактора, предвзят и игнорирует большую часть того, что может дать сон. Наш пример как раз мог бы показать, что, хотя этиология ясно выделена, но наряду с ней данеще и прогноз или антиципация (Предвосхищение - Прим. пер.), а также терапевтическая подсказка. К тому же бывает много инициальных сновидений, которые не затрагивают этиологию, а касаются совершенно других вопросов, например, отношения к врачу.
В качестве примера я хочу привести три сновидения одной и той же пациентки, приснившиеся в начале лечения у трех различных аналитиков. Первый сон: "Мне надо бы перейти границу, но я нигде не нахожу ее и никто не может мне сказать, где она". Это лечение было вскоре прервано как безрезультатное. Второй сон: "Мне надо бы перейти границу. Темная ночь, и я не могу найти таможню. После длительных поисков я обнаруживаю маленький огонек вдали и предполагаю, что там граница. Но чтобы попасть туда, мне нужно пройти ложбину и темный лес, в котором я теряю ориентацию. Тут я замечаю, что рядом кто-то есть. Вдруг он как сумасшедший вцепляется в меня и я в ужасе просыпаюсь".
Это лечение было прервано через нескольких недель из-за того, что сложилась бессознательная идентичность аналитика и пациентки, вызвавшая полную дезориентацию.
Третий сон приснился в начале лечения у меня. "Я должна перейти границу, то есть я ее уже перешла и нахожусь в швейцарской таможне. У меня только дамская сумочка и я думаю, что мне ничего не надо декларировать. Однако таможенник открывает мою сумку и, к моему удивлению, вытаскивает целых два матраца".
Пациентка вышла замуж во время моего лечения, которому она поначалу сильно сопротивлялась. Этиология этого невротического сопротивления стала ясна только через много месяцев, она совершенно не затрагивалась в инициальных снах. Все сны без исключения являются предвосхищением и касаются трудностей, ожидаемых у соответствующего врача.
Я надеюсь, что эти примеры наряду с другими, подобными, показывают, что сновидения часто являются антиципациями, при чисто каузалистской интерпретации полностью теряющими свой истинный смысл. Эти сны дают ясную информацию об аналитической ситуации, правильная оценка которой имеет огромное терапевтическое значение. Врач номер один, правильно оценив ситуацию, направил пациентку к врачу номер два. У последнего пациентка сама сделала выводы из сна и ушла по своей воле. Мое толкование хоть и разочаровало ее, но тот факт, что сон изобразил переход границы состоявшимся, решительно помог ей выдержать анализ, несмотря на все трудности.
Инициальные сновидения часто удивительно прозрачны и ясны. Но с продвижением анализа они вскоре теряют эту ясность. Если же в виде исключения она сохраняется, то можно быть уверенным, что анализ вообще не затронул существенную часть личности. Как правило, вскоре после начала лечения сны становятся менее прозрачными и четкими, что сильно затрудняет их толкование - в том числе и потому, что можно достигнуть уровня, на котором врач действительно больше не всилах охватить ситуацию. Доказательство этому - весьма субъективный (для врача) вывод о том, что сны становятся все непонятнее. Для сведущего нет ничего неясного, лишь непонимающему вещи представляются запутанными и смутными. Природа снов сама по себе ясная, они точно соответствуют истинному положению дел. Взглянув на такие сны в последующей стадии лечения или даже спустя годы, часто хватаешься за голову: как можно было быть таким слепым? То есть если мы в ходе анализа натыкаемся на сны, которые, в отличие от ясных инициальных сновидений, явно темны, врачу следует не обвинять их в запутанности или пациента в намеренном сопротивлении, а воспринимать это как признак своего начинающегося непонимания. Точно так же психиатр, называющий пациента запутанным, должен распознать свою проекцию и назвать путаником самого себя, так как своеобразное поведение больного мешает пониманию его патологии. Кроме того, терапевтически чрезвычайно важно своевременно дать себе в этом отчет, ведь ничто не вредит пациенту больше, чем постоянное (якобы) понимание. Он и так полагается на таинственное умение врача, провоцируя его профессиональное тщеславие, он буквально поселяется в самоуверенном "глубоком" понимании врача и теряет при этом всякое чувство реальности, что становится одной из существенных причин упорных переносов и задержек в лечении.
Понимание, как известно, - очень субъективный процесс. Он может быть односторонним, когда врач понимает, а пациент нет. В этом случае врач считает своей обязанностью убедить пациента, а если тот вдруг не поддается убеждению, то врач упрекнет его в сопротивлении. В этом случае, то есть когда понимание односторонне, можно спокойно говорить о непонимании, потому что в принципе не важно, понимает ли врач; но все зависит от того, понимает ли пациент. Поэтому понимание должно быть, скорее, взаимопониманием как плодом совместных размышлений. Опасность при одностороннем понимании состоит как раз в том, что врач составляет суждение о смысле сна на основании предвзятого мнения, соответствующего теории или даже истинного по существу. Но оно не вызовет добровольного согласия пациента и потому практически неверно; неверно еще и потому, что предвосхищает и тем самым парализует развитие пациента. Пациенту нельзя внушить истину, при этом мы обращаемся только к его голове, он должен сам дойти до этой истины - тогда мы достигнем сердца, что затрагивает глубже и действует сильнее.
Если же толкование врача соответствует только какой-либо теории или иному предвзятому мнению, то, даже если удастся убедить пациента или достичь известного успеха, причиной будет главным образом внушение, в отношении которого не следует тешиться иллюзиями. Конечно, в суггестивном воздействии нет ничего плохого, но его успех имеет свои пределы, оно также влияет на самостоятельность характера, что на длительную перспективу нежелательно. Тот, кто занимается аналитическим лечением, имплицитно верит в смысл и ценность сознавания, благодаря которому ранее бессознательные части личности подчиняются сознательному выбору и критике. Это ставит перед пациентом проблемы и требует сознательных оценок и решений. Но это означает, по существу, прямую провокацию этической функции и мобилизацию всей личности. Поэтому в отношении созревания личности аналитическое вмешательство стоит намного выше, чем внушение, представляющее собой нечто вроде волшебного средства, действующего во тьме и никогда не предъявляющего этических требований к личности. Внушение - всегда иллюзорное и лишь вспомогательное средство, поэтому его по возможности следует избегать как несовместимого с принципом аналитического лечения. Конечно, во избежание суггестии врач должен осознавать ее возможность. Бессознательно же для него остается более чем достаточно суггестивного воздействия.
Если мы хотим не допустить сознательного внушения, то следует рассматривать толкование сновидения как неверное до тех пор, пока не найдена формула, с которой пациент будет согласен.
Эти правила обязательно надо учитывать в работе со сновидениями, неясными лишь потому, что ни врач, ни пациент их не понимают. Врач должен рассматривать такие сны как нечто совершенно новое, как информацию о неизвестных условиях, которые одинаково хорошо нужно понимать и ему, и пациенту. При этом само собой разумеется, что он отказывается от всяких теоретических предположений, и в каждом отдельном случае готов открыть новую теорию сновидений, ибо здесь необъятное поле деятельности для первопроходческой работы. То, что сны представляют собой лишь исполнение вытесненных желаний, - давно устаревшая точка зрения. Конечно, есть и сны, явно рисующие исполнившиеся желания или опасения. Но чего только в снах нет! Сны могут быть безжалостными истинами, философскими сентенциями, иллюзиями, дикими фантазиями, воспоминаниями, планами, предвосхищением событий, даже телепатическимивидениями, иррациональными переживаниями и Бог знает чем еще. Нельзя забывать: почти половина нашей жизни протекает в более или менее бессознательном состоянии. Специфическим проявлением бессознательного является сновидение. Как у души есть дневная сторона, сознание, так у нее есть и ночная сторона, бессознательная психическая жизнь, которую можно было бы представить себе как подобное сновидению фантазирование. И как в сознании есть не только желания и опасения, но и бесконечное множество других вещей, так существует и большая вероятность того, что наша сновидящая душа обладает таким же, а может, даже и намного большим богатством смыслов и возможностей, чем сознание, принципиальная природа которого заключается в концентрации, ограничении и исключительности.
При таком положении дел было бы не только оправдано, но настоятельно необходимо не допускать при анализе априорного доктринерского ограничения смысла сновидения. Нужно помнить, что нередко бывают пациенты, которые в духе старой сентенции даже в своих снах воспроизводят технический или теоретический жаргон соответствующего врача: Canis рапет somniat, piscator pisces (Собаке снится хлеб, рыбаку рыба (лат.) - Прим. пер.)
Причем это совсем не значит, что рыбы, которые снятся рыбаку - всегда только рыбы и ничего больше. Нет языка, который нельзя было бы использовать иносказательно. Нетрудно представить, как это может сбить врача с толку; бессознательное как будто даже имеет известную тенденцию "закручивать" врача в его собственной теории до изнеможения. Поэтому именно при анализе сновидений я стараюсь как можно больше отрешиться от теории (конечно, не совсем, ибо немного теории всегда необходимо), чтобы правильно понимать вещи. Теоретически мы ожидаем, что сон вообще имеет смысл. Это не всегда так, ведь естьсны, просто непонятные - ни врачу, ни пациенту. Но это нужно допустить, чтобы вообще заниматься снами. Еще одна теория - что сон прибавляет сознательного понимания, а если это не так, то он недостаточно истолкован. Эту гипотезу мне приходится допускать, чтобы объяснить себе, почему я вообще анализирую сны. А вот все прочие теории, например, о функциях и структуре сновидения, - просто рабочие правила, подлежащие постоянной модификации. При этой работе ни на мгновение нельзя упускать из виду, что движешься по зыбкой почве, где единственной опорой является неуверенность. Так и хочется призвать толкователя снов: "Не думай, что понял!", чтобы он не спешил в своем толковании.
При неясном сне речь идет поначалу не о том, чтобы понять и истолковать, а о тщательном восстановлении контекста. Под этим я подразумеваю не безбрежное "свободное ассоциирование" по поводу образов сновидения, а тщательное сознательное освещение тех ассоциативных связей, которые объективно группируются вокруг них. Многих пациентов для этой работы еще нужно подготовить, потому что они, как и врач, имеют непреодолимую склонность сразу понимать и толковать, особенно под влиянием чтения или неудачного анализа. В таких случаях первым делом ассоциируют теоретически, толкуя, а не понимая, и часто застревают в этом. Как и врачу, пациенту хочется сразу "заглянуть за сон" в ошибочном допущении, что сон - просто фасад, скрывающий истинный смысл. Но так называемый фасад в большинстве домов совсем не иллюзия или обманчивое искажение, а соответствует содержанию дома и даже часто полностью выдает его. Поэтому картина сна и есть сам сон, она содержит весь смысл. Если я нахожу сахар в моче, то это сахар, а не просто фасад белка. То, что Фрейд называет "фасадом сновидения", это его неясность, являющаяся в действительности лишь проекцией непонимания. То есть о фасаде мы говорим только потому, что не понимаем сон. Поэтому лучше сказать, что речь идет о чем-то вроде непонятного текста, у которого вообще нет фасада, мы просто не можем его прочитать. Тогда не стоит толковать скрытое за ним сначала нужно попытаться его прочесть.
Как я уже сказал, лучше всего сделать это через восстановление контекста. Так называемое свободное ассоциирование не приведет к цели, как нельзя с его помощью расшифровать хеттскую надпись. Оно "выведет наружу" комплексы, но для этого сон не нужен, это с таким же успехом можно сделать на основании запрещающей таблички или предложения в газете. Свободное ассоциирование извлекает комплексы, и только в исключительных случаях смысл сновидения. Чтобы понять смысл сна, надо как можно ближе придерживаться его образов. Если снится еловый стол, то недостаточно ассоциации с собственным письменным столом, - уже по той простой причине, что стол сновидца сделан не из елового дерева. Однако во сне однозначно имеется в виду еловый стол. Если предположить, что сновидцу больше ничего не приходит в голову, то это затруднение имеет объективное значение, потому что оно намекает, что в непосредственном окружении образа господствует особая тьма, которая должна бы заставить задуматься. В нормальной ситуации возникли бы десятки ассоциаций с еловым столом, и то, что это не так, уже значительно. В этом случае следует вернуться к образу, и я тогда обычно говорю своим пациентам: "Представьте себе, что я вообще не знаю,что значат слова "еловый стол", и дайте мне такое описание предмета и его естественной истории, чтобы я понял, что это такое". Таким образом удается приблизительно выявить весь контекст образа сновидения. После того, как это сделано для всего сна, может начинаться риск толкования.