Главная
Информация о нас
Есть мнение
Публикации
Спроси у аналитика
Библиотека
Психологические тесты
Психика и болезни тела
Пси в интернете
Книжные магазины




Психоз по Фрейду и по Лакану (1 часть).

Жан-Пьер Клотц

Психоанализ всегда остается фрейдовским. Он берет с самого начала свои ссылки у Фрейда, его имя невозможно стереть, и когда Лакан говорит о психозе, он всегда ссылается на его фрейдовские структуры.
Связь психоза и психоанализа, впрочем, изначально не очевидна. Считается, что Фрейд не очень им интересовался. Он открыл бессознательное, исходя из истерии, это бессознательное, которое мы с тех пор называем фрейдовским, ибо оно не существовало до Фрейда, даже если термин употреблялся уже давно для других целей. Фрейдовское бессознательное - это нечто новое и особенное. Оно - плод интерпретаций Фрейдом истерических симптомов, с выявлением того, что оно имеет смысл, что истерические симптомы, симптомы, называемые конверсионными, появляясь на уровне тела, имеют смысл, и что это сексуальный смысл. Сексуальный смысл симптомов, выявленный интерпретацией бессознательного - это все сегодня признают фрейдовским открытием. Но это хорошо известное ставит несколько проблем: возникает впечатление, когда слышишь, что понятно, о чем идет речь и достаточно поискать смысл симптомов, проинтерпретировать его как таковой, открыть его пациенту, чтобы получить аналитический эффект. Бессознательное, следовательно, есть сексуальное, а психоаналитический метод - способ обращаться с симптомами, заставляя их исчезать выявлением смысла.

Психоз оказывается вне поля. Он кажется полным смысла, и бред, который полагается его характеризующим, вовсе не толкает к выявлению дополнительного смысла. Бред априорно полон бредового смысла, в самом деле, и речь не идет о приведении его к смыслу, скорее о стремлении поставить ему лимиты.

Но психоанализ не ограничивается интерпретацией смысла истерических симптомов. Фрейд сам в своем подходе к неврозам занимался не только истерией, но также обсессивным неврозом, который тоже в некотором смысле фрейдовское изобретение, новая диагностика, которую он выявил. При обсессивном неврозе недостаточно интерпретировать смысл симптомов для достижения их исчезновения.

Впрочем, в своей клинике неврозов Фрейд выявил по мере своей разработки то, что он назвал трансфером, что было открыто в связи с возникновением любовного чувства, испытываемого анализантом в отношении аналитика в силу задействования аналитического правила свободных ассоциаций. Феномен удивительный в той мере, как Фрейд показал его продуктом опыта как такового, вне зависимости от характеристик, присущих личности аналитика. Трансфер в аналитическом опыте с невротиками явился Фрейду как препятствие для свободной ассоциации, и лишь затем как орудие, как нечто, чем нужно пользоваться в опыте, чтобы идти до его собственных целей. Без трансфера нет психоанализа.

И по поводу трансфера также могло показаться, что есть своего рода несовместимость между психоанализом и подходом к психозам. Можно было сказать, что в психозе нет трансфера, что нет возможности, следовательно, им пользоваться. Можно бы также сказать, что трансфер может быть опасен при психозе. Тут уже есть, можно было бы сказать, противоречие: нет трансфера или опасный трансфер. Если трансфер опасен, значит, трансфер есть. В самом деле, если трансфер принимает образ, как это часто случается при психозе, эротомании или преследования, тут возникает истинное препятствие психоаналитическому лечению.

И все же среди пяти знаменитых психоанализов Фрейда, случаев, наиболее развитых в этой работе, есть случай председателя Шребера, который представляет собой случай психоза. Это случай психоза, особенно богатый, который для нас является главным источником того, что психоанализ может об этом сказать. Поскольку я не знаю, знаете ли вы эти пять психоанализов, я вам их перечислю. Есть там случай Доры, случай истерии, ее парадигмы, эффективного аналитического лечения; есть случай Человека с крысами, парадигмы обсессивного невроза; случай маленького Ганса - не совсем анализ, поскольку Фрейд не был в прямом контакте с субъектом, случай ребенка, маленького Ганса, говорящего со своим отцом, который представлял случай Фрейду; есть случай Человека с волками, несомненно, самый сложный, трудный для расположения в диагностическом плане, его часто располагают как случай обсессивного невроза, отметим еще, что часть, рассматриваемая в тексте Фрейда, касается не всего ансамбля истории этого больного, который был, между прочим, русским по национальности, но его детского невроза таким, как он осознал его, будучи взрослым, в своем лечении - в случае Человека с волками есть определенные элементы, возвещающие психоз, без того, чтобы его можно было в самом деле подтвердить. Во всяком случае, четыре из этих психоанализов - это случаи субъектов, говорящих с аналитиком, хотя бы через посредника, как в случае Ганса. В пятом случае, случае председателя Шребера, это был не анализант.

Он был выдающимся юристом, председателем важного суда. После примечательного психиатрического пути он написал книгу, озаглавленную «Мемуары одного невропата», которую он опубликовал, чтобы рассказать то, что с ним случилось. Книга Шребера составляет, несомненно, один из самых богатых случаев паранойяльного бреда среди тех, которые можно рассматривать. Это клинический документ первого ранга. В момент его опубликования Фрейд его прочел и применил к делу. Он обращался с этим письменным документом так, как если бы речь шла о дискурсе пациента. Совершенно очевидно, что председатель Шребер в своей книге обращается ко всему человечеству, которому он хочет возвестить свое послание. И Фрейд рассматривает этот текст так, как он это делал для невротиков со всем тем, что его пациенты говорили ему как аналитику. Со Шребером психоз и особенно паранойяльный психоз вошел во фрейдовское поле.

Как говорит Фрейд во введении к тексту в паранойе (он говорит о парафрении, но речь идет для нас о случае паранойи), я цитирую: «Эти больные являют свойство поистине выдавать, конечно, в деформированном виде, то, что невротики сохраняют в тайне». В общем, тут проявляется открытым небу то, что получают интерпретацией в тексте дискурса, проговариваемого в анализе невротическими субъектами. В самом деле, в некоторых отношениях то, что можно тут прочесть, есть некая теория. Шребер - теоретик, теоретик как сам Фрейд. Фрейд написал в заключение своего текста, что, то, что можно прочесть у Шребера, эквивалентно его собственной теории либидо. Привычно говорят, что Шребер,- или психотик, в частности параноик, показывает открытым небу бессознательное, которое у невротика нужно интерпретировать, чтобы высвободить. У Шребера это в тексте, открыто небу. Фрейд говорит, что тут не бессознательное, а его теория либидо, а именно нечто, более широкое, чем только бессознательное.

Вспомните, что я вам говорил в начале: фрейдовское открытие - это то, что бессознательное сексуально. Теория либидо - это то, что касается сексуального, а именно то, к чему приходят с интерпретацией. С мемуарами Шребера мы имеем дело с теорией, которую можно квалифицировать как бредовую, впрочем, того же уровня, что и фрейдовская теория. И можно сказать, что с этой точки зрения у психотика есть преимущество по сравнению с невротиком. Это преимущество - то, что он сам подтверждает эту теорию, в то время как невротику очень трудно с этим согласиться. То, что для психотика, особенно параноика, эта теория выражается открытым образом, одновременно есть преимущество для ее верификации. Психоз, подобный психозу Шребера, служит также для верификации психоаналитической теории. Очевидно, это не дает тех же эффектов, что интерпретация может иметь у невротического субъекта, поскольку для невротика необходима специфическая работа, чтобы он согласился с интерпретацией, сделанной аналитиком. Тут сам психотик высказывает теорию, и аналитик констатирует, что этот текст, адресованный всем, подтверждает его теорию. Но что не получается с психозом, - что весьма очевидно в случае Шребера, который, обращаясь ко всем, не говорил персонально с Фрейдом - это смягчение симптомов. Речь скорее идет о конструкции бредового симптома.

Маленькие скобки. Дух парадокса необходим психоаналитику, нельзя практиковать психоанализ, если его не выносишь. То, что называют парадоксом, имеет смысл только в логике, изучение парадоксов - часть логики. Психоанализ - не магия, он основан на логике. Исследование случая заключается в нахождении сначала его логики. Для нас быть фрейдистами означает быть логиками. Можно не только быть логиком, но также логиком. Можно сказать, что с этой точки зрения, бред, подобный таковому Шребера, есть логическая артикуляция. Бред - это не чистое заблуждение, но логическое построение, служащее субъекту. И с этой точки зрения, построения, которые делаются в анализе, исходя из интерпретаций, являются также логическими построениями. Лакан сказал даже, что психотик - пример точности. Закроем скобки.

Есть проблема согласия субъекта с языковой артикуляцией, которая его определяет. Тут мы в структуре в сложной, полной парадоксов точке. Я вскоре вернусь к вопросу субъекта. Субъект в психоанализе - это термин Лакана. Лакан с начала своего учения, т.е., с Римского доклада, с «Функции и поля...», говорит, что психоанализ - дело субъекта. Говорить так означает говорить, что это не дело Я. Субъект и Я - это две радикально отличные единицы. И если психоанализ дело субъекта, то изначально потому, что невроз - дело субъективное. А также - это одна из двух ставок, о которых идет речь, для демонстрации в этом семинаре - психоз есть дело субъективное.

Что такое субъект? Для Лакана субъект это то, о чем идет речь в психоанализе, в частности, в бессознательном. Нет Я бессознательного, есть субъект бессознательного. Субъект - это эффект языка. Он - результат влияния языка на реальное живого человека, если можно так сказать. И Лакан вводит субъекта, говоря при первом приближении, что субъект это тот, кто говорит «я», а не тот, кто обрисовывается как Я. До того, что Лакан сам рассматривает как начало своего учения, т.е. выявление бессознательного, структурированного как язык, в «Функции и поле..» в 1953 году, момента выявления для него субъекта, есть своего рода предыстория учения Лакана. И эта предыстория начинается с первого текста, который он продуцировал за 17 лет до «Стадии зеркала».

Что такое стадия зеркала? Это демонстрация того, что Я есть эквивалент отражения в зеркале. Когда говорят Я, то, что обозначают, это не я-сам, если можно сказать, это не собственное живое тело, но отражение в зеркале, зависящее от взгляда, следовательно, от воображаемого. У нас тут своего рода воображаемое разделение, делающее из Я место обмана, поскольку по причинам, которые разъясняет Лакан, и о которых я здесь не буду распространяться, он ссылается на психологическую теорию, модную в свое время, связанную с незрелостью человеческого дитя при рождении, из-за чего он может охватить себя в целостности, лишь исходя из своего образа в зеркале. Лакан описывает серию сцен, результатом чего является то, что, начиная с этого момента, образ будет командовать субъектом. Я для субъекта - очаровывающий образ, который им командует в той мере, в какой он верит тому, что видит, он подчинен своему образу в зеркале. С этой точки зрения, можно сказать, стадия зеркала это теория Я, начиная с которой, для Лакана речь будет идти об избавлении от этого очаровывания через языковую артикуляцию, продуцирующую субъект.

Субъект не видит себя, можно даже сказать со всей точностью, что ему не удается быть видимым. Он невидим. Он может себя сосчитать. Можно себе позволить математическую артикуляцию. Она себя не видит. Можно попробовать себе помочь в математике с помощью представления, в классической геометрии, например, рисуя фигуры, но эти фигуры вовсе не демонстрация. Можно сказать, что они ничего не доказывают. То, что в математике имеет ценность доказательства, это чисто артикуляционная демонстрация, если можно так сказать. Это решение нельзя увидеть, его можно лишь просчитать. Когда говорят - это, впрочем, нечто, что по случаю функционирует как симптом - что не понимают математику, можно также сказать со всей точностью, что математика не может пониматься. Она может только практиковаться. Препятствие для практики математики - это часто избыток зачаровывания, таящегося в фигурации. Математика заключается в артикуляции символов согласно четким правилам, а именно, с правилами, которые изобретаются. Но речь всегда идет о нефигуративных правилах. Артикуляция здесь противопоставляется фигурации. Образ легко функционирует как инерция в артикуляции.

Это хорошо понимается в связи с математикой, если немного об этом подумать. Это нечто того же порядка, что функционирует в связи с Я и субъектом. Субъект - это нечто, что может фигурироваться не иначе как обманчивым образом. Лакан сказал в ретроактивном комментарии к своей «Стадии зеркала», что Я параноично, т.е., что психотический механизм присутствует каждый раз, как мы оказываемся охваченными очарованием своего собственного представления. Итак, когда вы смотритесь в зеркало, принимаете свой образ за вас самих, думаете, что, то, что вы видите в зеркале, это вся ваша интимность, открытая небу, что в вас нет ничего более того, что вы там видите, вы в этой ситуации, можно сказать, оказываетесь в параноической ситуации. Это означает, что это нечто, имеющее ту же структуру, что и психоз. Исходя из этого, если вы не параноик, что все-таки бывает в большинстве случаев, вы не подумаете обязательно, что образ, который видите в зеркале, это абсолютная степень вашей интимности. Доказательство тому, что, в общем, - я вижу, что здесь преимущественно дамы - если дама смотрится в зеркало, то это скорее, чтобы попытаться скрыть что-то, что, то, что она дает увидеть, может быть улучшено сокрытием того или иного с помощью макияжа. Это скорее регистр истерии, чем паранойи. Я говорю вам это, только, чтобы дать вам ориентиры для различения вещей. Во всяком случае, принять себя за себя самого равнозначно принять себя за Я.

Если вернуться к параноическому Я относительно субъекта, есть, следовательно, в начале нечто весьма психотическое в отношении, которое поддерживает субъект с самим собой, когда абсолютно принимает себя за некое Я. В неврозе это отношение может с легкостью быть поставлено под сомнение. Во всяком случае, это не абсолют, особенно, когда есть симптомы. Невротические симптомы не видятся в образе. Это нечто, чего не хватает субъекту, чтобы охватить себя полностью. Это поистине то, на что субъект с легкостью жалуется. Он жалуется на дыры, имеющиеся в охвате его самого, и он спрашивает себя, что все это значит, и отсюда он может обратиться к Другому, чтобы его об этом спросить. Такова наилучшая конъюнктура для вхождения в аналитический опыт. Чтобы сказать очень грубо, очень общо, невротический субъект может открыть в аналитическом опыте, что его нехватки, то, что он себя не видит, есть правда самого субъекта. Субъект изначально есть нехватка-бытия, как говорит Лакан. Можно противопоставить абсолютное бытие параноического Я нехватке-бытия субъекта.

"Вследствие этого, субъект в его лакановском определении, этот субъект, к которому приложимо определение невротический или, мы это также увидим, психотический, был определен Лаканом как зависящий от языка. Я зависит от образа, субъект зависит от языка. Вот устойчивое и сильное противопоставление. Если субъект зависит от языка, нужно посмотреть еще, что, в общем, ему, субъекту, что-то предшествует. Именно это «что-то», предшествующее субъекту, Лакан назвал Другим, с большой Д. Нужно посмотреть, что это значит, что субъект зависит от языка. Когда я говорю: «зависит от языка», это о бессознательном, структурированном как язык, это о языковой артикуляции, конституирующей бессознательное, идет речь. Это значит, между прочим, что схватить субъект можно только через интерпретацию. Я схватываю, глядя. К Я подступают через взгляд, в образе, но к субъекту подступают через интерпретацию. Субъект, вот что делает интерпретацию загадочной, когда каждая интерпретация призывает другую интерпретацию. Каждая интерпретация выливается в зов к следующей интерпретации. Это то, что позволило говорить о субъекте также как о субъекте желания. Не достигают чего-то фиксированного, что держат в ладони, но чего-то, что не перестают охватывать словами. Можно сказать «это идет в этом направлении». Нельзя сказать со всей точностью «это - вот то», иначе как по поводу загадки, которая позволяет проистечь смыслу, но не ее предполагаемому разъяснению. Крутятся вокруг. Я в образе, можно сказать «это - вот это», но в той мере, как этот субъект, который говорит «это - есть это», обрисовывается, обманываясь. Субъект, ухвативший что-то из того, что он есть как субъект, всегда скажет «это не то», когда увидит нечто, что он означает, «это еще не то», «это не совсем то». Тут, значит, также парадокс, сказать, что субъект не предшествует тому, что о нем сказано. Это приводит к тому, что субъект существует с момента, когда родители говорят о нем, с момента, когда родители упоминают о будущем ребенке. Разумеется, невозможно тогда говорить о Я, потому что субъект сам собой не обозначается, когда он еще в эмбриональной стадии. Ребенок, даже младенец - субъект, до того, как он может себя обозначить как Я. Стадия зеркала - это момент, когда начинается яческий обман. Очевидно, этот сдвиг еще более заметен у взрослого. И вы видите тут преимущества того, чтобы взять субъекта во внимание.

Можно сказать, что субъект в отношении к речи, своему вектору, появляется как нехватка в том, что фактически говорится, и как вопрос, который ему возвращается от этой нехватки. Вот почему симптом, в неврозе, во всяком случае, так ценен для субъекта. Невротический субъект идет к аналитику, чтобы тот его избавил от симптома, вот его запрос, потому что он от этого страдает. Но как субъект он в то же время не хочет от него избавиться, потому что избавиться от него, это как избавиться от самого себя. Тут вы имеете то, что Лакан называет разделением субъекта. Субъект - нечто разделенное, это противоположно индивиду. По-французски разделенный - противоположен индивиду. Можно сказать, что бессознательное, интерпретация, дешифровка - все то, что таким образом озаглавливается в клинике неврозов, говорит об этом вопросе субъекта.

Интерпретация бессознательного и субъекта, такая, как я ее представил, может вызвать впечатление, что у субъекта нет тела, что он бесплотен, что он - чистая игра языка, чисто интеллектуальная конструкция. Однако, вполне очевидно, что субъект обитает в настоящем теле, в живом теле, наслаждающемся теле, как мы говорим. Можно даже еще точнее сказать, что этот субъект нарушает целостность тела. Субъект - не без реального тела, без фактического присутствия. Если бы субъект был чисто интеллектуальной конструкцией, если бы субъект был лишь языком, не было бы необходимости делать анализ, ходить к аналитику, можно было бы делать анализ через письма или телефонные разговоры, или сегодня уже через послания по интернету. Многие воображают, что это возможно, это новые симптомы современности, нужно уметь их использовать, но не надо верить тому, что видишь, не надо слишком очаровываться образами, даже компьютерных экранов. Субъекта нет без реального тела, реального присутствия.

Возвращаясь к случаю Шребера, можно сказать, что бессознательное, в отличие от того, что констатируется у невротика, остается исключенным у субъекта. Простой факт, что Шребер смог артикулировать то, что написал, без присутствия аналитика, показывает, что это не может вернуться к нему самому как артикуляция субъекта. Тем не менее, он функционирует как субъект, что позволяет ему построить этот труд, но он не может там найти себя самого как субъект, он его не приемлет как субъект, можно сказать. Можно было бы сказать, что бессознательное, артикулированное как таковое, а именно субъект, у Шребера появляется в реальном. Т.е., я сделал весь этот поворот, чтобы сказать следующее: субъект - следствие означающего, языковое следствие, субъекта нет без означающего, но в то же время, субъект также в реальном, и это именно то, чему нас может научить психотик, что психоаналитическая теория не просто разглагольствование, сотрясение воздуха, но что она соприкасается с реальным. Психоаналитический подход соприкасается с реальным субъекта. Психоз - дело субъекта, как и невроз, конечно, но это две различные позиции субъекта. Говорить, что психоз касается субъекта, очень важно, ибо это говорит о том, что психоз - это не дефицит. Таково учение психоанализа. Традиционно считается, что психическая болезнь, для психиатров, для общества, для медицины, - есть дефицит, значит, психоз - это дефицит, и тогда заключают, что психоз - это нехватка. Это все равно, что считать психоз поломкой автомобиля: когда что-то не работает, нужно это починить, т.е. заполнить дефицит. Или как естественная органическая болезнь, и врач должен починить больной орган. Вот, что значит отказываться от рассмотрения субъекта. Иначе будет невозможно рассматривать психоз в терминах дефицита. Психоз тогда становится оригинальной продукцией. Прежде, чем судить о ее ценности, нужно сначала узнать, что это такое. Это ведет к уважению психотика как субъекта, к тому, чтобы не рассматривать его как чистую неудачу. И это принятие во внимание не может быть сделано иначе, как в каждом отдельном случае. Это - одна из наук психоанализа, и не только для психоза, но и для него тоже, что всякий субъект заслуживает рассмотрения в зависимости от того, что он есть, в зависимости от того, что он говорит, в зависимости от его оригинальности. Его «болезнь» - часть его оригинальности. Это не может быть сделано без участия субъекта, нельзя прописать анализ, как прописывают лекарство, потому что аналитическая работа, какой бы она ни была, какой бы ни была структура данного субъекта, невротической или психотической, не может делаться, потому что субъекту говорится, что он ее должен сделать. Нужно, чтобы он согласился с ней, чтобы он в ней участвовал, нужно даже, в некотором роде, чтобы субъект начал, это он всегда берет слово первым. Можно способствовать этому взятию слова, но это субъект берет или нет слово. Есть много случаев, где субъект не берет слово, нельзя никого обязать предпринять анализ, но когда ты аналитик или хочешь руководствоваться психоанализом, хочешь им пользоваться, в каком бы то ни было качестве, нужно создать возможность для субъекта сказать то, что ему есть сказать, даже если он психотик. И тогда могут случиться сюрпризы, которые могут оказаться очень полезны для субъекта.

Итак, психоз, как и невроз, дело субъекта. Психотик не менее субъект, чем невротик, просто это принятие в счет психоза обязывает подойти к отношению символического с реальным. Когда я говорю символическое и реальное, я, разумеется, намекаю на тройную лакановскую артикуляцию реального, воображаемого и символического. Чтобы ее напомнить в нескольких словах:

- воображаемое, то, что для Лакана начинается со стадии зеркала, имеет отношение к тому, что есть Я;
- символическое, языковая артикуляция;
- реальное, то, что исключают воображаемое и символическое. В аналитическом опыте есть реальное, на которое нацеливаются и которое есть реальное, присущее субъекту, который есть следствие символической артикуляции. Есть особая трудность в представлении того, о чем идет речь, это то, что я пытался сделать выше, говоря, что субъект, символически артикулированный субъект, не существует без обитания в теле, которое я квалифицировал наслаждающимся. Реальное, соотносящееся с субъектом - это то, что обозначается термином наслаждение. Это, впрочем, наслаждение, которое субъект исключает, субъект определяется исключением из этого реального. Надо попытаться понять, что реальное субъекта и реальное, субъектом исключенное, определяется также элиминацией, исключением, вот поддержка разделения субъекта, на котором настаивает Лакан. Одна из основных ставок аналитического опыта - это оперировать с реальным, это - иметь следствия в реальном с символическими орудиями, иначе говоря, прикоснуться к наслаждению с помощью средств речи и языка. Вы видите трудность? Я тут не говорю специально о практической трудности, которая существует, но о трудности принимать ее в счет. Лакан определил логику как «науку реального». Это определение оригинальное, неизвестное для профессиональных логиков, плод собственного психоаналитического опыта и опыта субъекта Лакана. Речь идет о том, чтобы с помощью маленьких букв продуцировать эффекты, затрагивающие реальное. Тут также можно воспользоваться аналогией с наукой и математикой, которую я только что использовал. С современной наукой, в частности, с физикой, речь идет о том, чтобы с математическими уравнениями отправлять ракеты на луну, т.е. манипуляциями с маленькими буквами продуцировать эффекты в реальном. В нашем поле речь идет о том, чтобы манипулированием речами, не просто речами, но и молчанием - для нас молчание составляет часть речи, молчание тоже послание - коснуться реального через субъект, изменяя его позицию.

В первых анализах Фрейда с истериками он еще не приступал к этому измерению, что могло вызвать впечатление магических эффектов. Обнаружение смысла продуцировало исчезновение конверсионного истерического симптома, но, - чего Фрейд не увидел в начале - эти эффекты зависели от трансфера. Это были в некотором роде доказательства любви, данные субъектом Фрейду. Но этот тип эффектов, называемых трансфером, всегда заканчивается истощением их, если остаются на них. И именно начиная с трансфера, его ведения, как мы говорим, можно пойти за пределы этих чистых эффектов успокоения, я не буду тут развивать это, это не наш сегодняшний сюжет, я его только упоминаю, чтобы говорить об отношениях символического с реальным.

Чтобы считаться с психозом как с делом субъекта, мы не можем избежать рассмотрения отношений символического с реальным. И именно на этом уровне психотик нас учит. Разница между невротическим и психотическим субъектом в том, что они не в одной и той же позиции. Позиция субъекта - это иная, чем через артикуляцию, манера подступиться к нему. Позиция психотика не то же, что позиция невротика по отношению к реальному. Откуда следующий вопрос: возможен ли анализ с психотиком? Не совсем, если иметь в виду завершение, присущее этому опыту. Есть аналитический опыт с психотиками, большой путь пройден со случая Шребера. Многочисленные психотики встречаются с аналитиками с пользой для себя, но нельзя с уверенностью сказать, что можно говорить об истинном анализе с психотиками. Интересно напомнить, что случай Шребера - это текст, написанный субъектом, а не отчет о лечении. Можно сказать в первом приближении, что с невротиками работа аналитика заключается сначала в расшифровке текста, читаемого в речах субъекта, что это работа чтения. И, исходя из чтения этого секретного текста, возможно через интерпретацию, интерпретация - это чтение, вернуть что-то субъекту о его позиции. В психозе текст открыт небу. Это особенно демонстративно в тексте Шребера. Напротив, то, что невозможно - это вернуть что-то субъекту о его позиции. Можно сказать невротическому субъекту: «Ты - невротик» - так ему никогда не говорится, всегда говорится через интерпретацию в зависимости от каждого частного случая, в форме намека, поскольку невротический субъект должен из этого что-то делать. Напротив, психотический субъект никогда не сможет ничего сделать из какого-нибудь интерпретативного намека, касающегося факта, что он психотик. С психотиком аналитик не интерпретирует. Вы видите, что мы уже в позиции, обратной той, что есть в практике с невротическим субъектом. С психотиком не интерпретируют, потому что, то, что выдает психотик - уже интерпретация, которая себя игнорирует, поскольку она функционирует, ожидая субъекта как уверенность. Невротик тоже выдает интерпретации своего симптома, но он не знает, что это интерпретации, даже если он сомневается в том, что говорит. Одна из задач аналитика заключается в том, чтобы ему показать, что это интерпретации, вернуть ему его интепретации таким образом, чтобы они стали для него читабельны. Это то, что не может быть сделано при психозе. Аналитическая практика с психотиками, следовательно, со стороны аналитика не практика интерпретации. Речь, следовательно, идет о том, чтобы играть в другом регистре, а именно манипулировать реальным, вести трансфер, не интерпретируя, ставя, скорее, границы бредовым интерпретациям, отмечая точки стабильности в дискурсе субъекта. Речь менее идет о том, чтобы заставить его идти возможно дальше, толкать к краю своих интерпретаций, заставлять исследовать новые земли, как это делают в аналитическом опыте с невротиком, чем о том, чтобы лимитировать его интерпретации, создавать зоны стабильности, препятствовать субъекту отправиться неизвестно куда.

Итак, трудность состоит в том, чтобы с психотиком придти к заключениям. С невротиком стремятся заключить лечение, и вы, несомненно, знаете, что конец анализа, заключение лечения касается продукции психоаналитика. С психотиком это именно то, что надо запретить делать. Несомненно, и потому, что психотик уже в начале по ту сторону конца, если можно так сказать. Речь идет скорее о том, чтобы позволить ему остановиться, даже если часто это бесконечный конец. В принципе аналитический опыт с психотиками не может вести к продуцированию психоаналитика. Фрейд говорил во введении к случаю Шребера, что было бы трудно вести субъекта в психоанализе к аналитическим заключениям. Он говорил, что он сам встречал многочисленных психотических субъектов, но мало говорил об этом, потому что ему было трудно из этого вынести аналитические заключения, тогда как его целью было установление психоанализа как оригинального опыта, что трудно делать, исходя из психоза. Что не означает, что этот опыт, изобретенный с невротиками, не имеет использования с психотическими субъектами. Лакан сказал бы, скорее, по причинам, которые, как мы увидим, связаны с его собственным путем, что нет психоанализа без принятия в расчет психоза. Невротики многому научили аналитиков. Истерик научил Фрейда символической интерпретации бессознательного. Обсессивный невроз учит психоаналитиков принимать в расчет отношение символической интерпретации с наслаждением. Нельзя опустить это последнее и в истерии, но можно начать с истериком, не считаясь с наслаждением. Психотик учит о реальном субъекта, а именно о связи субъекта с реальным, и как всегда, когда психоаналитик сам должен чему-то научится, психотический субъект может из этого извлечь большие выгоды. Попросту это не те же, что для невротика. В психозе есть проблема ограничивания. Для невротика речь идет о том, чтобы идти за пределы, для психотика - создать пределы. Но в обоих случаях речь идет об аналитическом опыте, а именно, ведомым психоаналитиком с той же этикой в каждом отдельном случае: невротический субъект должен встретить свое желание, то, которое делает его субъектом, тогда как для психотика речь идет об установлении барьера между субъектом и его наслаждением.